***

- Юрка, а ты знаешь, зачем в небе звёзды?
- А бес его знает... Не думал я как-то об этом. Чего это ты вдруг, а? Небо, звёзды...
- Как это чего? Неужели неинтересно тебе? Это же не-е-е-бо и звё-ё-ё-зды!
- И что с того? Ты так говоришь, будто сам знаешь, зачем в этом самом небе эти самые звёзды.

Юрка пренебрежительно зыркнул на друга, но, не найдя в его взгляде ни капли замешательства, с осторожным любопытством на всякий случай спросил:

- Знаешь?

Почувствовав некоторое превосходство, Лёнька присел на поросший кое-где мхом дряхлый пень и, словно нарочно стараясь потянуть время, достал из штанов пачку папирос, спички, не торопясь чиркнул, прикурил и хотел было откинуться, как дома в кресле, да вовремя опомнился и просто расставил пошире ноги, густо затянувшись. Выпустив изо рта изрядное количество томных, похожих на облака колец, он, наконец, заговорил:

- Конечно знаю... Звёзды в небе для луны и для месяца.

Сделав такой вид, будто сказанная им фраза являла собой некое доселе неслыханное философское изречение, Лёнька снова затянулся и посмотрел на Юрку. Тот, в некотором недоумении от по-детски наивного высказывания друга, фыркнул то ли губами, то ли носом и повернулся спиной, разглядывая парочку только что появившихся у его фигуры стрекоз.

Лёнька, обрадованный тем, что Юрка не понял именно этой части его гениального умозаключения, на сей раз невероятно быстро и ловко вытянул из штанов другую папиросу, прикурил и, не садясь на пень, стоя, как был, продолжил:

Заинтересованный взгляд Юрки пробудил в Лёньке гордость вперемешку со всё более разрастающимися ораторскими качествами. Изо всех сил старался он выдержать как можно более длинную паузу, но, не в силах молчать более, распираемый потоком мыслей изнутри, обежал вокруг всё ещё пытающегося постичь только что услышанное про два рода русского языка друга, и заговорил снова:

Довольный своей постановкой, Юрка вопрошающе уставился на друга в ожидании ответа. Точнее сказать, Юрка совершенно не ожидал от Лёньки никакого ответа – напротив, он был совершенно уверен, что загнал друга в тупик.

Лёнька, докурив, сорвал какую-то травинку и сунул её себе в рот. По всему было видно, что с ответом он не торопился. Погоняв травинку языком направо и налево, Лёнька выплюнул её и снова сел на пень.

- Понимаешь ли, Юрка... Даже и не знаю, как тебе это объяснить. Когда луна и месяц вместе, ты видишь в небе один полный жёлтый шар, в котором они слиты воедино; но бывает так, что луна уходит от месяца, и вот тогда ты видишь месяц и лишь кусочек луны, который она оставляет от себя, чтобы приглядывать за месяцем; а ещё бывает, что луна и вовсе уходит от месяца, вся уходит, и вот тогда ты видишь в небе тоненький беловатый серп, покинутый и одинокий. И знаешь, Юрка, в такие моменты даже звёзды светят ярче, чтобы месяцу было не так грустно. Они подлетают к нему близко-близко и разговаривают с ним, успокаивают, говорят, что луна скоро к нему вернётся и всё будет как прежде.

Лёнька замолчал и задумчиво уставился в затянутое тучами небо. Казалось, он настолько проникся только что сказанным им самим, что совершенно забыл, что находился в лесу не один, а с другом, для которого и было предназначено его изречение. Юрка же стоял неподвижно, чуть ссутулившись, будто хищник на охоте, боящийся спугнуть жертву. Дыхание его было ровным и тихим. Он смотрел на Лёньку, который совсем не ощущал на себе его взгляда.

Через минуту-другую, как бы опомнившись, Лёнька вскочил с пня, поднял брошенную на землю пилу и зачем-то погнул её, потянув по очереди то за одну, то за другую ручки, как бы проверяя инструмент на прочность. Затем он подошёл к начатой но ещё не допиленной им до конца красивой пушистой ёлке и аккуратно, стараясь попасть точно с первого раза, вставил пилу в сделанный им же самим надрез на стволе, разделивший дерево на две части, одну из которых ему было велено принести в дом до обеда.

***

Мать Лёньки непременно считала, что запах хвои успокаивает нервы, и когда Лёнькин батя, её муж, топил баню, она украдкой подкладывала в углы еловые веточки, как она говорила, для аромату. Если старик обнаруживал эти ветки, то собирал их все, изо всех углов вытаскивал, выбрасывал на двор и, не без матерка, возвращался к растопке, не переставая бормотать себе под нос проклятья. Но на бабу свою он не кричал никогда. Все свои претензии носил с собой, в себе. Да и сына тому же учил. Вот и Лёнька, посквернословив себе в ещё не погустевшие молодые усы, снял со стены пилу, да и пошёл за ёлкой для матери.

***

Юрка, всё это время наблюдавший за другом, как бы между прочим кашлянул и шагнул в Лёнькину сторону. В нерешительности он снова замер, словно обдумывая что-то, а затем так же медленно, как и прежде, заговорил, глядя в землю:

- Вот ты говоришь, луна, месяц, звёзды, небо... А солнце-то забыл! Солнце-то в небе зачем?

Юрка сунул руки в карманы и поднял голову. Глаза его горели и было видно, что Лёнька пробудил в друге интерес, который подхлёстывало неистовое любопытство.

Лёнька, не переставая пилить, сдул с потного лба налипшую на него чёлку:

- А солнце, Юрка, - это оно. Ещё один род – средний.

Он подождал немного, позволив другу обдумать сказанное.

- А средний род – это что?

Лёнька бросил пилить, вытер лоб рукавом рубахи и встал с корточек. Достав очередную папиросу, он сунул её за ухо и многозначительно посмотрел на Юрку.

- А средний род, братишка, это НАЧАЛО! Понял? Начало всего. Вообще всего. Сечёшь? Начало тебя, начало меня, начало вот её, - он ткнул пальцем на почти уже спиленную им ёлку, - начало луны, начало месяца, начало звёзд, земли и всего-всего, что на ней есть.

Закончив мысль, Лёнька вытянул из-за уха только что спрятанную туда папиросу, прикурил её и снова принялся пилить.

Юрка нерешительно помялся на месте, затем походил немного и вернулся на прежнее место. Видно было, что он мается.

Лёнька, допилив ёлку, аккуратно повалил её наземь, отряхнул руки и, задрав голову, заговорил:

- Конечно, Юрка, оно, конечно оно. Небо – это тоже начало. Но не просто начало. Небо – это НАЧАЛО НАЧАЛА. То есть небо – это начало солнца, которое уже есть начало всего остального.

Оторвав глаза от начала начала, окутанного в облака, Лёнька поймал на себе изумлённый взгляд Юрки.

- Ты чего опять? А?

Юрка, не отрывая взгляда от Лёньки, шагнул в его сторону.

- Лёнька, я, кажется, понял... Луна, месяц и звёзды – это гонцы солнца, через которых оно общается с небом, а солнце – это гонец неба, через которого мы общаемся с небом.

Словно сам не до конца осознавая всю глубину смысла только что сделанного им заявления, Юрка отвёл глаза в сторону.

Лёнька почесал затылок, шмыгнул носом, и, изо всех сил стараясь не выдать своей растерянности, посмотрел на Юрку ровно, с дружеской усмешкой в глазах.